• 01.10.2015

    Филькина А. В. Этический аспект в исследованиях НРД: сопоставление опыта отечественных и западных социологов

    Филькина Александра Витальевна, кандидат социологических наук, доцент Томского государственного педагогического университета.

    Статья опубликована в Вестнике ТГПУ за 2010 год, вып. 5 (95). — С. 73-78.

    Отражающий принципы профессиональной этики полевого социолога кодекс, регулирующий определенные моменты поведения исследователя, стал разрабатываться и использоваться в рамках различных профессиональных ассоциаций антропологов и социологов (например, Британской социологической ассоциации). Тем не менее, на что указывает, например, известный исследователь М. Агар [1], эти этические кодексы оказываются недостаточно гибкими для реальной ситуации этнографического исследования, поскольку в отношениях с респондентами люди составляют представление о тебе на основе того, как ты ведешь себя день за днем, а не по тем официальным заявлениям, которые ты им предоставишь вначале. Таким образом, официальные кодексы задают лишь каркас этикета исследователя; конкретное поле исследования требует своих нюансов в реализации регламентированных этических принципов.

    Решение вопросов, связанных с конструированием позиции исследователя, зависит от сферы, в которой проводится этнографическое исследование. Пожалуй, наиболее остро проблема влияния профессионального этикета на отношения с объектом и качество описания встает в сфере исследований религиозной тематики, и особенно – в области изучения новых религиозных движений (НРД) – религиозных групп, возникших после Второй мировой войны и не признанных на данный момент традиционными в конкретном обществе.

    Специфика предмета НРД проявляется главным образом в той «противоречивости», которая окружает данное явление в социуме, провоцирует напряженность в сфере определений НРД, продуцируемых различными «лидерами мнений» – средствами массовой информации (СМИ), социальными исследователями, самими движениями, а также антикультовыми движениями.

    Можно выделить две особенности в формировании этических принципов в среде исследователей НРД.

    Во-первых, исследователь НРД осознает себя функционирующим за пределами академического сообщества в качестве одного из «лидеров мнений» в области создания образов НРД, конкурирующим с другими лидерами мнений. В частности, известная британская исследовательница А. Баркер выделяет четыре основных типа таких лидеров мнений: СМИ, сами НРД, социальные исследователи и антикультовое движение (АКД) [2].

    Для каждого из этих типов характерны: специфические цели описания, приоритетная информация, включаемая в описание, а также исключаемая, непопулярная информация, метод получения данных, а также способы их публикации. В частности, СМИ ориентируются на «задевающие за живое» истории, которые могли бы привлечь внимание зрителей или читателей, используя при этом интервью с теми, кто более доступен и кто может более красочно преподнести информацию. Дж. Бэкфорд, британский исследователь, опираясь на контент-анализ британских печатных изданий 1975– 1985 гг. [3], показал, каким образом основанная на подаче сенсаций манера СМИ сформировала в обществе восприятие культов в лучшем случае как непонятных, а в худшем – как деструктивных. Он рассматривал способы, которыми журналисты создают представление о культах.

    Во-первых, он обращает внимание на то, что аудитория имеет мало шансов встретить информацию о «культах», в основе которой не лежало бы сообщение о «конфликте» – такой вывод делает Бэкфорд на основании 15-летнего изучения проблемы НРД в Западной Европе, Северной Америке и Японии. Специфика освещения темы НРД в СМИ такова, что на основании информации о конфликте, связанном с одним культом, строятся предположения, домыслы о потенциальной опасности, исходящей от других культов, что особенно заметно было в британских газетах после инцидента с Уэй(ко) (в 1993 г. 53 взрослых члена религиозного поселения «Ветвь Давида», основанного Д. Корешем в окрестностях г. Уэй(ко), покончили с собой, будучи преследуемы Бюро по контролю за соблюдением законов об алкогольных напитках, табачных изделиях, огнестрельном оружии и взрывчатых веществах и подвергшись осаде войсками ФБР): даже в тех странах, в которых практически не слышали о культах, журналистами тиражировалась информация о «сектах-убийцах».

    Во-вторых, конфликт служит тем лейтмотивом, который связывает любые выходящие в СМИ сообщения о НРД. Любую информацию о сектах, даже нейтрального плана, предваряет напоминание о проблематичности, угрожающем характере этого явления в целом.

    В-третьих, сообщения о НРД из одних СМИ заимствуются другими СМИ, таким образом, повышая эффект воспринимаемой реалистичности и надежности информации (так, в телепередаче могут показать заголовки газет с громкими характеристиками культов и т. д.). Кроме того, журналисты используют прием подмены информации о непосредственных событиях информацией о деятельности репортеров, создавая эффект нагнетания атмосферы, в частности, журналистам был запрещен вход на территорию общины Уэй(ко) после произошедшего там инцидента, однако журналисты расположились по периметру территории, что позволило СМИ заменить прямые репортажи, сделать которые было невозможно, теми история-ми, которые рассказывали съехавшиеся журналисты.

    В-четвертых, накопление массива сообщений об «опасных культах», представляющих главным образом трансляцию журналистами мнения антикультистов, формирует общественное мнение, а общественное мнение, в свою очередь, начинает задавать отношение к сектам со стороны официальных властей: в частности, представители полиции не возьмут на себя риск защищать секты, о которых известно так мало и еще меньше – хорошего, если эти секты подвергнутся агрессивным нападениям. Опять же влияние сформированного СМИ негативного общественного мнения по отношению к культам проявилось, например, в том, замечает Дж. Бэкфорд, что для освещения ситуации с Вако были приглашены эксперты, хорошо известные своим антикультистским настроем, – мнение нейтральных специалистов из сфер социологии, психологии и других фактически не озвучивалось.

    Целью антикультового движения является «разоблачение» опасных религиозных «сект», соответственно, стиль их описаний подразумевает использование негативных фактов и атаку на позитивные, основными источниками информации для АКД выступают бывшие члены новорелигиозных движений, а также родители тех, кто присоединился к НРД (о «внешней модели» воздействия на сознание, легшей в основу популярного антикультистского тезиса «промывки мозгов», было упомянуто выше).

    Сами НРД ориентированы на продвижение своего вероучения и саморекламу, таким образом, выпускаемая ими литература содержит, как правило, избирательно позитивные факты о самих движениях и умалчивает о негативных.

    Таким образом, этический аспект формирования позиции исследователя НРД оказывается связан с поиском определенной ниши в ряду других лидеров мнений в области формирования образов НРД. В частности, А. Баркер позиционирует свою этическую позицию академического исследователя как «методологический агностицизм», подчеркивая независимость научных описаний НРД, в противовес несбалансированным образам НРД, поступающим от других лидеров мнений в этой области.

    Во-вторых, исследователи НРД стремятся придерживаться определенных этических принципов [2]:

    • специализированность описания: научное описание НРД должно исключать теологические суждения: выводы о существовании Бога, богов, сверхъестественных существ находятся вне компетенции социологов; поскольку объектом интереса служит, например, то, каким образом вера в них определяет поведение людей, социолог действует с некоторой метапозиции, которая и подразумевается под «методологическим агностицизмом»;
    • нейтральность категориального аппарата: социологи используют определенные идеальные типы и концепты в своих описаниях, оговаривая, что они под ними подразумевают – некий функциональный дискурс, в идеале свободный от негативных коннотаций;
    • свобода от оценки и обоснованность описания: социолог стремится оградить исследование от собственных ценностей, религиозных взглядов и т. д. Возможность достижения такой отстраненности неоднократно оспаривалась, но тем не менее в арсенале социолога имеется метод, позволяющий ограничить исследовательскую субъективность, – это сравнительный метод, или техники триангуляции, т. е. помещение изучаемого НРД в более широкий контекст методов (не только наблюдения, но и статистические данные, корелляции, использование контрольных групп) и мнений.

    На базе этих этических принципов функционирует созданный А. Баркер в 1988 г. в Лондоне на базе Школы экономики (The London School of Economics and Political Science), с поддержкой правительства Великобритании «ИНФОРМ» (Informa-tion Network Focus on Religious Movements) – информационная сеть неорелигиозной тематики, предоставляющая сведения о верованиях и деятельности различных новых религиозных движений. На официальном сайте итальянского аналога ИНФОРМа – ЧЕСНУРа – также изложены ключевые этические нормы, которыми руководствуются организации и исследователи, входящие в него, и которые в основном совпадают с теми, которые выделяет А. Баркер: исключение вопросов о «законности», «аутентичности» или «истинности» теологических систем движений и использование сбалансированной информации, предполагающей сопоставление различных источников данных [4].

    Создание информационных сетей позволило исследователям НРД в Великобритании и Италии легитимировать роль социолога как посредника между новорелигиозными движениями, с одной стороны, и членами семей последователей НРД, правительственными организациями, юристами и т. д. – с другой. В процессе достаточно длительной практики этнографических исследований НРД европейские социологи выработали определенную этическую ориентацию в отношении своего объекта исследования и в отношении «лидеров мнений» в данной теме. Опыт отечественных исследователей в указанной сфере отличается от опыта западных исследователей.

    Одной из особенностей исследований НРД в России является смешение статусов и идентичностей лидеров мнений в сфере создания образов НРД. Выше рассмотрены четыре основных категории таких лидеров мнений, которые выделяет А. Баркер, а также характерные для них фокусы интереса и способы получения информации. В России специфической характеристикой «рынка мнений об НРД» становится православная «окраска» антикультового движения, а также высокая степень недифференцированности информации, исходящей от различных групп лидеров мнений. Рассмотрим специфику функционирования различных групп лидеров мнений в области создания образов НРД в России.

    На Западе АКД сложилось как оппозиция к деятельности НРД и состояло из обеспокоенных родителей, бывших членов НРД, негативно воспринимавших свой опыт пребывания в них, а также отдельных психиатров, психологов и юристов. Что касается России, то здесь образованный родителями Комитет по спасению молодежи проявил себя главным образом в лоббировании Закона о свободе совести и религиозных объединениях 1997 г. и в дальнейшем практически не проявлял активности, оказавшись достаточно неорганизованным формированием [5]. В России наиболее активными представителями АКД стали православные лидеры, и в частности А. Дворкин, в 1993 г. возглавивший Информационно-консультативный центр священномученика Иренея Лионского (ИКЦСИЛ, организованный в 1993 г. под эгидой Отдела образования и катехизации Московского патриархата), популяризирующий концепцию тоталитарных сект и «зомбирования сознания». По мнению М. Штерина, факторами, облегчившими легитимацию подхода лидера этого центра – А. Дворкина стали «ассоциация ИКЦСИЛ с Русской православной церковью, с одной стороны, и его связь с некоторыми антикультовыми группами на Западе – с другой» [6]. В 2006 г. под руководством Дворкина была создана Российская ассоциация центров изучения религии и сект (РАЦИРС), представители которой являются преимущественно священниками Русской православной церкви, претендуют на статус консультативного центра, осуществляющего мониторинг СМИ, проводящего независимые религиоведческие экспертизы и исследования различных религиозных объединений [7].

    В статье «Новые религии, культы и секты в России», которая содержит критический анализ доклада А. Дворкина о культах в России, М. Штерин выделил основные черты методологии и аргументации А. Дворкина как одного из представителей «антикультистского» дискурса.

    Во-первых, концепция А. Дворкина базируется на концепции «управления сознанием», отсылающей к концептам «тоталитарность» и «деструктивность», которые не принимаются в научном сообществе, поскольку являются скорее ярлыками, несущими негативную коннотативную нагрузку, своеобразным «социальным оружием» [8].

    Во-вторых, А. Дворкин использует ненадежные источники информации. Его аргументация основывается преимущественно на избирательной подборке газетных историй, интернет-сообщений, частных мнений при систематическом игнорировании фактических данных. В рамках деятельности РАЦИРС (основана в 2006 г., президент – А. Дворкин) не было проведено ни одного социологического исследования. Тем не менее распространяемая ассоциацией информация и терминология широко используется государственными органами и популяризуется в общественном дискурсе [9].

    Что касается СМИ, то механизм их работы в России обнаруживает сходство с теми принципами отбора информации в западных масс-медиа, о которых говорит Дж. Бэкфорд. Отечественные СМИ склонны изображать НРД как угрожающие, странные, эксплуатирующие, жестокие и провокативные – причины такого однобокого подхода к явлению НРМ коренятся в механизмах коммерции, диктующих свои правила (погоня за сенсациями, борьба за внимание аудитории с конкурентами) и культурных стереотипах журналистов. Производимые антикультистами образы «тоталитарных сект» соответствовали требованиям к информационным сообщениям, ценным для СМИ, поскольку являлись скандальными и привлекали внимание аудитории. Соответственно, в середине 1990-х гг. российские масс-медиа, по словам Агаджаняна, «захватила волна антикультизма… пресса изобиловала статьями о психологических травмах, воздействиях на детей, разводах и даже преступлениях и самоубийствах, связанных с деятельностью сект в России» [10].

    Группы академических исследователей НРД функционируют на факультетах университетов (МГУ, РГГУ, КГУ), существуют также отдельные негосударственные объединения, в которых социологи участвуют в качестве экспертов, в частности Славянский правовой центр, с которым работает группа С. Филатова, В. Кравчук (РАГС). Функционирует также объединение российских исследователей религии – РУСОИР, в которое входят исследователи религиозной тематики из различных регионов. Наиболее известные интернет-проекты, представляющие материалы по религии, и по ново-религиозным объединениям в частности, в которых публикуются отчеты академических экспертов, – это «Русский архипелаг», портал Credo, информационный центр «Сова», а также популярный проект петербургской исследовательницы «Упельсинкины страницы». Некоторые из экспертов, принадлежащих к академической среде, входят также в государственные службы, занимающиеся вопросами межрелигиозного диалога, в частности Совет по делам религий (некоторые из экспертов работают там на постоянной основе, например Иваненко; другие выступают в качестве экспертов, например Фаликов, Кравчук).

    В отличие от европейских социологов, которые в настоящий момент находятся на стадии создания информационных сетей при поддержке государства, академические исследователи новых религиозных движений в России не выработали независимой позиции и находятся в достаточно дискомфортной ситуации борьбы за легитимность собственного дискурса с конкурентами – другими производителями информационных сообщений об НРД – журналистами и антикультистами.

    С одной стороны, российские исследователи не ощущают поддержки государства. Опрошенные эксперты отмечают невостребованность той информации об НРД, которой они владеют; прежде всего они указывают на отсутствие поддержки и интереса со стороны государства. В том, что касается ситуации 1990-х гг., они сходятся во мнении, что изначально, по крайней мере, присутствовал определенный интерес со стороны властей в силу экзотичности и непонятности появившихся движений. Как считает один из исследователей, «в период госслужб был заказ, но это другой заказ, т. е. там были и структуры, там было финансирование, там было много чего, что требовалось для публикаций, и т. д. В начале 90-х тоже все-таки какой-то интерес возник, и именно из-за того, что испугались. Испугались, истерика, вот я помню, в марте 94-го был первый съезд в РАГСе бывших уполномоченных по делам религии, упраздненных законом 90-го г., и одновременно я присутствовала на съезде православных деятелей там же в РАГСе, буквально через несколько дней, где батюшки, ученые, в рясах, они там буквально «рубились» – что это такое творится, Россию заполонили сектанты и т. д. Но… этот переварился в большой мере интерес». Указанный момент вспышки интереса к НРД и, соответственно, к экспертам в этой области в 1990-х гг., а затем его постепенное угасание отмечали и другие эксперты. Как считает, например, один из экспертов, «все 90-е прошли, начало 2000-х уже – такой модус вивенди возник: власть принимала информацию от борцов с сектами и культами как научную и на этой информации строила свое отношение».

    Соответственно, исследователи новых религиозных движений ощущают, что в настоящий момент экспертный анализ ситуации, а также конкретные эмпирические исследования в целом неинтересны органам государственной власти. Один из сотрудников РАГС комментирует это следующим образом: «такое ощущение… что эти проекты все… на них выделяют деньги, да, выделяют деньги на какие-то другие вещи, связанные с религиозной жизнью в нашей стране, для цивилизованного изучения, анализа… Но все то, что выходит, так сказать, в качестве результата, не всегда бывает востребовано. Вот тот же проект Филатова. Или наши какие-то проекты – они легли под сукно. То есть государство выделяет деньги, но результатами этого оно не пользуется. Как была неразбериха какая-то в этом отношении у нас, так она и осталась, какое-то вот вероисповедование стратегической магистральной линии я не вижу. Заинтересованности нет, может быть, время не пришло…»

    С другой стороны, еще одной особенностью положения исследователей НРД является то, что сама проблематика их исследований ставит их под подозрение в «ангажированности» уже в рамках непосредственно академического сообщества. Для исследователей НРД в России характерен высокий уровень недоверия друг к другу непосредственно в среде академических ученых, занимающихся вопросами религии. По труднообъяснимой причине именно вопросы, связанные с религиозным мировоззрением и конфессиональной ориентацией, провоцируют атмосферу подозрительности и обвинений в «сектанстве», «ангажированности» или, по крайней мере, в экономической зависимости. Очевидно, что идеалом фактически любого академического ученого является полная экономическая независимость, но на практике это вряд ли достижимо. В частности, на религиозные исследования в России в начале 1990-х гг. гипотетически можно было получить американский грант, но они имели специфическую окраску: деньги давались под защиту человеческих прав и свободы религии (и в реальности никто из опрошенных экспертов в рамках подобных грантов не работал). В основном подозрение вызывает спонсируемость исследователя самими НРД – предполагается, что неорелигиозные организации могут заказывать информацию, а исследователи выдают соответствующий сфальсифицированный отчет о движении.

    В действительности сложно было бы выяснить, платят ли представители тех или иных религиозных организаций какие-то деньги тем или иным исследователям, в какой форме и объеме они это делают и каким именно образом это сказывается на содержании статей о них. Безусловно, лица, отвечающие за связи с общественностью в неорелигиозных организациях, стараются расположить к себе специалистов, как и любых влиятельных людей, делая им определенные подарки, приглашая на свои мероприятия и угощая, – по-видимому, это можно считать «нормальными деловыми взаимоотношениями». Кроме того, некоторые западные организации, финансирующие исследования, в частности Кестонский институт, с которым изначально работала группа Филатова, являются конфессионально ориентированными. Вопрос в том, где проходит та грань, за которой исследователь уже чувствовал бы себя обязанным делать «приукрашенные отчеты» и в чем именно заключается эта «ангажированность текста» в конкретной ситуации?

    Рискну предположить, что ни один из опрошенных мною экспертов не считает себя «ангажированным». При этом он может, во-первых, подчеркивать свою собственную финансовую самостоятельность и с этой позиции оценивать других исследователей как «необъективных». Как оценивает ситуацию один эксперт: «…я со строгими своими западными критериями – когда они тоже там ко мне подкатывались; муновцы меня пытались все как-то. Я четко говорил: ребята, если я вас изучаю – не положено… Я знаю, что те, кто этим в 90-е годы занимался, так на подсосе они были…

    И это тоже мне не понравилось, но что делать. Академическая среда – она же абсолютно нищая была, на что людям жить? Им даже исследовать не на что было… Я помню, меня кришнаиты пытались в паломничество бесплатно свозить… Я сказал: ребята, нет, на свои денежки поеду».

    Во-вторых, некоторые из экспертов говорят о том, что в конечном счете источник финансирования не напрямую определяет позицию исследователя. Например, другой эксперт на вопрос о том, влияет ли источник финансирования на объективность исследователя, ответил: «Если вы будете работать у Дворкина – будет влиять на сто процентов… Я вообще-то находил такие источники, где никак не влияли. Если намек был, что это хоть как-то повлияет на мою позицию, я от контакта отказывался. И мне удалось выдержать такую позицию. Могу сказать, что здесь нет ни одного процента влияния тех, кто меня финансово поддерживал. Это полностью позиция моя и моих коллег». Другими словами, можно предположить, что в случае отсутствия прямого, четко определенного заказа со стороны НРД (а такой в реальности едва ли возможен, по крайней мере, в современной России, где большинство новорелигиозных движений не занимаются активно связями с общественностью и конструированием своего имиджа, а те немногочисленные организации, которые занимаются, предпочитают другой подход – налаживание хороших отношений, не располагая в то же время значительными финансами, чтобы покупать для себя мнение экспертов и СМИ, исследователь вполне может позиционировать себя как в конечном итоге независимого эксперта – у него остается пространство для самоидентификации. Другое дело, что исследователь может чувствовать симпатию к движению (особенно, если с ним в нем «носятся»), и, соответственно, выдавать несколько однобокую картину или считать, что стиль солидных публикаций не должен включать в себя «жареных негативных фактов». Но проблема в этом случае заключается не в «продажности исследователей», а в отсутствии реальных эмпирических исследований; несбалансированность информации может считаться общей производной от такого стиля сбора информации, как «свободное общение», и не быть напрямую связанной с вопросом финансирования исследований. Тем не менее уровень доверия исследователей НРД друг к другу достаточно низкий.

    Кроме того, исследователям НРД приходится сталкиваться с недоверием коллег и за пределами узкого круга экспертов, проводящих эмпирические исследования. Представители НРД воспринимаются академическим сообществом на каком-то иррациональном уровне абсолютными «чужими», а любая связь с ними соответственно интерпретируется как предосудительная и сомнительная с точки зрения «объективности». Одна из экспертов рассказала: «Мне два года назад заявили мои коллеги, что я не могу пользоваться абсолютным доверием как бахаи, потому что я как бы формально 10 лет вхожу в эту организацию . Я говорю: ребята, я же еще и Белый Брат, я же не только бахаи, я же еще и оленидаловец, и сахаджа-йог: посвящение в прошлом году приняла». Другой эксперт комментирует этот момент следующим образом: «В Рос-сии в этом смысле очень негативная атмосфера. То есть культы и секты – это однозначно… вот вам, как социологу, это будет любопытно – во всех практически слоях общества воспринимаются негативно…» Соответственно, те, кто пишет или дает интервью о тех или иных движениях, автоматически превращается в массовом сознании в их апологета, что сами эксперты очень хорошо на себе ощущают. В частности, во время проведения интервью один из экспертов высказался следующим образом: «Неслучайно у меня вызывает беспокойство это мое сегодняшнее интервью, потому что в нашем контексте… Вот в любом другом контексте – спросили бы ученого, чем для него привлекательна сайентология. Он бы ответил – такие-то, такие-то факторы работают, рационально объяснил все… Но в нашем контексте, в нашей социально-политической, социально-культурной ситуации это будет абсолютно точно выглядеть как защита бандитов, которые манипулируют людьми».

    Итак, академические исследователи новых религиозных движений находятся в достаточно дискомфортной ситуации борьбы за легитимность собственного дискурса с конкурентами – другими производителями информационных сообщений об НРД – журналистами и антикультистами. С одной стороны, они не ощущают поддержки государства, а с другой – сама проблематика их исследований ставит их под подозрение в «ангажированности» уже в рамках непосредственно академического сообщества. Такая несколько маргинальная позиция исследователей накладывает отпечаток на понимание этикета взаимоотношений с информантами – представителями НРД.

    Литература

    1. Agar M. The professional stranger. New York, 1980. 227 p.

    2. Barker E. The scientific study of religion? You must be joking! // Journal for the scientific study of religion. V. 34, № 3. 1995. P. 287–310.

    3. Beckford J. A. The Mass Media and New Religious Movements // ICJ. V. 2, № 2. 1994.

    4. URL: http://www.cesnur.org/about.htm#ing

    5. Иваненко С. И. Кришнаиты в России: правда и вымысел. М., 1998. 296 с.

    6. Штерин М. С. НРД в России 1990-х годов // Старые церкви, новые верующие. М., 2000. С. 165.

    7. URL: http://www.anticekta.ru/Racirs/1.html

    8. Баркер, Ричардсон. Кришнаиты в России / под ред. Иваненко. С. 144.

    9. Кантеров И. Я. Новые религиозные движения в России: религиоведческий анализ. 2006. С. 388

    10. Агаджанян. Религия в массовом сознании постсоветской России // Старые церкви, новые верующие. М., 2000. С. 123.


Тэги
Развернуть